На пересечении проспекта Аиааира и улицы Чочуа в Сухуме до сих пор стоит дом, построенный в конце XIX века. Почти столетие он хранил в своих стенах судьбу одной семьи и одной женщины, Адиле Аббас-оглы. Последняя из круга Нестора Лакоба, она прожила почти весь двадцатый век: его надежды, взлёты и страшные падения. Ушла в преклонном возрасте, но память о ней осталась здесь, в этом доме, в книгах, которые она оставила, и в рассказах тех, кто её знал.

Адиле родилась 23 апреля 1920 года в Сухуме, в семье городских интеллигентов. Дед Яхья Аббас-оглы, человек иранского происхождения, владел кирпичным заводом и был заметной фигурой в дореволюционном городе. Семья жила в самом центре, в том самом доме на углу. Сухум тогда был небольшим, уютным приморским городом: деревянные дома с резными балконами, запах моря и кофе по вечерам, шелест газет на верандах, неторопливые разговоры о театре и книгах. Горожане умели ценить образование, гостеприимство и достоинство. Казалось, что будущее будет светлым.
Детство Адиле прошло в атмосфере относительного благополучия. В доме читали, говорили о спектаклях, принимали гостей. Она росла живой, красивой девочкой, рано понявшей цену знаниям и внутреннему достоинству, качествам, которые в их семье считались естественными.
В пятнадцать лет жизнь круто изменилась. Адиле вышла замуж за Эмды Джих-оглы, брата Сарии Лакоба. Дом Лакоба в те годы был настоящим центром политической и культурной жизни Абхазии. Сария приняла молодую невестку с особой теплотой, опекала, учила, как держаться. Отец Адиле сначала был против брака, но потом увидел, как к дочери относятся, как к родной. Одевали, обували, никуда без неё не ездили. Нестор дома бывал мягким и шутливым, рассказывал анекдоты, смеялся так, что становился почти неузнаваемым. Но требовал строго: никто из близких не должен выделяться и позволять себе лишнего. Адиле впитывала эту смесь тепла, строгости и постоянной включённости в большую жизнь республики.

После смерти Нестора Лакоба в 1936 году на семью обрушились репрессии. В 1937–1938 годах арестовали почти всех, кто был связан с его домом. Счастливая супружеская жизнь Адиле оказалась короткой. Эмды увезли, и домой он уже не вернулся. Вскоре арестовали и саму Адиле как члена семьи «врага народа». Её исключили из университета, бросили в тюрьму, а затем отправили в ссылку.
22 февраля 1939 года, глубокой ночью, за ней пришли. Ей только исполнилось девятнадцать. Ночь она провела в предбаннике, где вокруг прыгали крысы. Утром увезли в тбилисский НКВД. В тридцать восьмой камере она впервые услышала крики людей, которых били. Её водили по коридорам, открывали двери, чтобы показать истязания: вырывали ногти, жгли звёзды. Грозили той же участью. Десять суток карцера. Самым страшным она называла следователя Савицкого, который осыпал её оскорблениями и издевательствами.
Ссылку Адиле отбывала на севере Казахстана, в краю лютых морозов, бесконечных степей и высокой смертности. Везли в вагонах из-под скотины. На каждой станции выводили, заставляли садиться на колени и пересчитывали под лай собак и стволы конвоиров. Рядом ехал пожилой грек. Он пожалел девушку. Когда у Адиле схватило спину и она не смогла спуститься, он взял её узелок и помог. Конвоиры избили его, но он продолжал поддерживать её всю дорогу, тихо повторяя: «Дочечка, держись».
В том же месте ссылки этот грек часто рассказывал о сыне, который заканчивал институт. Говорил с такой теплотой, что Адиле не сразу поняла, к чему он клонит. Когда сын приехал, он сразу увидел её и влюбился. Долго ухаживал. Адиле по обычаям ждала разрешения родных, но связи с ними не было уже три года. Она решила, что близкие погибли, и вышла замуж за Ивана Василиади. У них родились двое детей, Эдик и Лиля.
Жизнь в ссылке была тяжёлой до предела и тянулась год за годом. Семья жила в землянке, стены которой зимой покрывались толстым слоем льда. Дверь часто нельзя было открыть, снег засыпал до самой крыши, и чтобы выйти, приходилось прокапывать ход. За водой Адиле ходила с коромыслом далеко к источнику. Пока возвращалась, ноги мокли насквозь, слёзы сами текли из глаз от холода и усталости. «Не знаю, как не упала. Через силу. Благодаря молодости и сильному характеру», — вспоминала она позже. Еды почти не было. Животные в округе болели бруцеллёзом, люди заражались, болели сами. Адиле, как грамотная, иногда спускалась в соседний посёлок к вольным жителям: занималась детьми, готовила, шила, вышивала, лишь бы получить немного еды или тепла для своих. В землянке было темно, сыро, постоянно пахло дымом и сырой землёй. Дети часто плакали от голода и холода. Однажды она оставила их в люльке и ушла за водой. Вернулась: люлька перевернулась, дети лежали на ледяном полу. Она чуть не потеряла сознание от ужаса.
Дни тянулись одинаково: холод, работа, страх, забота о детях. Ночью землянка промерзала так, что дыхание становилось видимым. Утром приходилось отдирать одежду, примерзшую к телу. Летом становилось чуть легче, но тогда начинались другие беды: комары, болезни, тяжёлая работа в поле или по хозяйству у тех, кто соглашался взять её на время. Адиле старалась не терять человеческого облика: шила детям одежду из любых тряпок, рассказывала им сказки, чтобы хоть немного отвлечь от окружающей нищеты. Но внутри копилась усталость и отчаяние. Когда маленькая Лиля получила опасный перелом руки и местные врачи отказались помогать, Адиле поняла: если оставаться дальше, дети могут не выжить. Она решилась на побег без разрешения властей с двумя маленькими детьми. За это грозил новый, ещё более жёсткий срок.
Документов не было. Муж как-то устроил её в поезд. Везли почти ничего: большой чемодан и бидон с топлёным маслом. На проверке она осталась без паспорта. Рядом ехала больная женщина с мужем, Адиле отдала им масло. Один из пассажиров пожалел её и подбросил свой билет. Проверяющие не заметили.
Так она вернулась в Сухум и жила нелегально в единственной комнате отчего дома, которую оставили её матери советские власти.
Дети при посторонних не смели называть её мамой, это могло привести к новому аресту. Во время обысков их прятали в шкафах, в туалете, где только можно. Бывало, дети играют во дворе, а Лиля вдруг заплачет: «Мама!» Брат тут же закрывал ей рот: «Ты что, забыла? Мама слово не говори, а то её заберут». Соседи жалели: «Бедные дети даже маму не имеют права назвать».
Муж Адиле Иван не мог жить с ними, он снова попал в ссылку из-за своей национальности. «Как? Что за судьба? Только с одной ссылки вернулась — и опять», — говорила Адиле. Сын Эдик перенёс глубокую психологическую травму. Тяжелые испытания не прошли бесследно. Его душевная болезнь с годами стала прогрессировать, в 55-летнем возрасте он ушёл из жизни.
Реабилитация пришла только после смерти Сталина и Берии. Адиле возвращалась к нормальной жизни медленно и с огромным трудом. В 1956 году Верховный суд Абхазской АССР признал её невиновной. В 1957 году она с отличием закончила исторический факультет Сухумского государственного педагогического института имени Горького и начала преподавать. Через лекции, разговоры и публикации она тихо, но настойчиво рассказывала о трагических событиях тридцатых годов, сохраняя память о том, что пытались стереть.
Спустя десятилетия Адиле написала книги воспоминаний — «Не могу забыть» (первое издание 2005 года) и расширенное продолжение «Моя Абхазия — моя судьба» (2009). Сама она никогда не называла себя писательницей. В одном из предисловий прямо говорила: «Я ничего не могла сочинить. Я не писатель, я обыкновенный человек. То, что видела, то, что слышала, то, что поняла — вот это я и написала». Книга «Не могу забыть» стала важнейшим свидетельством репрессий в Абхазии. Её перевели на турецкий и венгерский языки, издание 2005 года разошлось мгновенно и стало редкостью. Сила текста именно в простоте и точности деталей. Адиле не анализирует большую политику, она показывает, как политика ломает конкретные человеческие жизни. При этом книга не сводится только к страданию. В ней много тёплых воспоминаний о людях, о старом Сухуме, о достоинстве, которое удавалось сохранять даже в самых тяжёлых обстоятельствах.
Особое место занимает тема памяти. Для Адиле рассказать всё это было не выбором, а долгом перед Сарией, перед погибшими, перед теми, кто уже не мог говорить сам.
Книги стали одним из главных личных свидетельств о репрессиях в Абхазии 1930-х годов. Их ценность именно в том, что это взгляд изнутри семьи, которая оказалась в самом центре катастрофы, и взгляд человека, который прошёл через всё это почти ребёнком и сумел сохранить ясность и человечность до конца жизни.
В последние десятилетия Адиле жила в своём родовом доме вместе с дочерью Лилией. Принимала исследователей, писателей, журналистов. Снималась в документальном фильме «Женщины ГУЛАГа», который вошёл в шорт-лист премии «Оскар». Несмотря на почти полную потерю зрения, до конца сохраняла ясность ума, мягкость и достоинство. Её наградили званием заслуженного работника культуры Абхазии и орденом «Ахьдз-Апша» II степени. Она ушла из жизни 14 января 2020 года, не дожив нескольких месяцев до столетия.

Саида Возба, кандидат исторических наук, встречалась с ней в поздние годы и вспоминает: «Помню, как поднималась по лестнице в этот известный кирпичный дом, который построил её дед. Она посмотрела на меня, обняла и сказала: „Саидочка, ты будешь очень счастливая“. Встреча с ней многое поменяла в моём понимании. Она подтолкнула меня записывать истории людей — свидетелей трагических событий тридцатых годов. Я считаю, что Адиле Шахбасовна, одна из самых значимых фигур в истории XX века. Эта женщина сохранила историческую память о нашей стране, о национальной идентичности. Она не побоялась писать и говорить о самом страшном периоде. И поэтому мы должны знать о таких людях».
Адиле Аббас-оглы прожила жизнь, в которой личное и историческое неразделимы. Она не только выжила. Она рассказала. И благодаря её памяти мы знаем, что происходило не в сухих отчётах и приговорах, а в живых человеческих судьбах.
Пока есть голос, который помнит, история жива.

Иллюстрированный портрет из спецпроекта «Великие женщины Абхазии» можно скачать на экран телефона или ноутбука.
